смородиновый ручей
Всё очень субъективно

Антанариву

Бессонница. Пахнет пылью и нафталином крахмальное поле бдения и возни. Тебе догнивать здесь сморщенным черносливом, пока по тебе будильник не зазвонит. О ком помышлять, молиться у самой грани, о ком сочинять предложные падежи? Душонка твоя, дырявая, нутряная когда-то ещё умела дышать и жить. И множился смех в хрустальные отголоски, и полнились радужки солнечным янтарём... Октябрь тебя застанет на перекрёстке линяющим старцем, ветхим календарём. Нащупаешь сердце под скорлупой инфарктов... Где Ева, в которой ноет твоё ребро? Она не пришла, и вот уже бакенбарды предательски перепачканы серебром. И вот уже не по возрасту выть белугой, упущенные вёсны не наверстать... Читаешь газету в парке, кривишь досугом - пародия на солидность, былую стать. Но обухом в спину солнце и смех курсисток, и падает просо букв в желобки морщин... Вернёшься в свой ад, двухкомнатный и тенистый, хлебать потихоньку боль, как пустые щи.
Посмотришь в трюмо, насмешливо скажешь: "Здравствуй. Ну, как там твоё дряхлеющее ничто?" И сам в себя расхохочешься так по-хамски, свою безысходность пряча в карман пальто. Затем, докурив удушливую махорку, десяток яиц расколешь, блюдя рецепт, надеясь найти в одном из них ту иголку с остатками избавления на конце. Но хватит ли нынче силы в пороховницах её разломить, рассеяться прахом в шторм, оставить свою двухкомнатную темницу, свою наготу, пугающую трюмо, свой стёртый о пемзу времени фас и профиль, свой высохший от бессмертия омут глаз... Тебе одному здесь прятаться от позора, а Ева твоя, наверно, не родилась.
Всё дальше вжимает в мрамор, вгоняет в ящик дотошная окружающая среда. И каждый, кто знал тебя пёстрым и настоящим, уже никогда не выберется сюда, уже никому и в шутку не заикнётся про все твои переливы и тайники... Да ты уж и сам едва ли припомнишь сносно, что сбылся всего лишь вечность назад таким, не знающим злобы сгустком тепла и света. Седеют воспоминания - се ля ви. Кого заселить хотя бы по документам в пустующие хоромы твоей любви? Кому раздарить, оставить в наследство нежность? Такая сейчас, наверное, не в ходу... Доверишь ключи и памятный сон консьержу, поедешь на Патриаршие ждать беду, чтоб кончиться в ней, не множить в себе развалин, но стражи господни выстроятся стеной, закроют врата небесные - мол, не звали, живи-существуй, пей горькую и не ной. А жизнь пролетает мимо - помашешь вслед ей, посеешь слезинки-зёрна, пожнёшь тоску... И ляжешь пораньше спать, чтоб проснуться к лету, чтоб выспаться, как положено старику. Чтоб встать, а на кухне бабушка крошит тюрю. Оса залетела в форточку - мир дрожит...
А ты, золотой ребёнок, дитя июля, зачем-то мечтаешь стать поскорей большим.



Дана Сидерос

Ты думаешь: когда увидишь его,
кровь твоя превратится в сидр,
воздух станет густ и невыносим,
голос - жалок, скрипуч, плаксив.
Ты позорно расплачешься
и упадёшь без сил.

А потом вы встречаетесь, и ничего:
никаких тебе сцен из книг.
Ни монологов, ни слёз, ни иной возни.
Просто садишься в песок рядом с ним,
а оно шумит
и омывает твои ступни.



Лемерт (Анна Долгарева)

имя мое печаль,
и эта печаль глубока,
как осенняя прозрачная
призрачная река,
на студеную воду падает перышко и плывет
за холодный октябрь, не смотря вперед.
имя мое печаль,
я слышу, как яблоко в осеннем саду
срывается в траву, чтобы там гнить,
и над ним повисает паук, из брюха выпустив нить,
а яблоко лежит, и люди за ним не придут,
чтобы поднять, унести, варенье сварить,
так и лежать, и гнить.

имя мое никто,
не дают таким ни домов, ни могил,
никто меня к людям не выводил,
никто меня не крестил.
нет у меня дома, если и был когда,
ничего не помню, в голове у меня вода,
а если был бы, то не знала бы ледяных пустынь,
собирала бы яблоки в рассветную стынь,
влажные, холодные от росы,
и варенье варила в вечерние бы часы,
когда тени подступают, стучат в окно,
а я варю варенье, мне не холодно, не темно,
носила бы длинные волосы и алую шаль.

имя мое никто.
имя мое печаль.

имя мое любовь,
и я лежу на дне прозрачной реки,
запрокинута моя голова и руки легки,
и несет меня иссиня-студеная эта вода
за черные леса, за далекие города,
после выплеснет на берег, схлынет и отойдет,
будут тебе и яблоки, и свечи под новый год,
будет тебе и дом, и убранная коса,
будут тебе долгие песни и звонкие голоса,
будет тебе варенье и синие небеса.

проступает на ладонях моих роса.



Сидхётт

заслужи себе право корчиться в темноте, перебирать да думать, что всё не те; встань на холодный пол, застели постель, позаботься там о коте. это легко - лежать и скулить, неметь, чувствовать, как на спину ложится плеть. тот попадает в клеть, кто построил клеть, тому там и умереть.

у меня никакого права на мрак и ил - слишком мало любил, о главном не говорил, дом не построил, закона не преступил, даже кошку не приручил. промежуток - не кризис, не подростковый бунт. стариков и детей спасут, а тебя - под суд, потому что вот так мертветь, будучи живой, - это против самой вселенной как таковой.

мне давно уже тошно просто стоять, смотреть на все эти попытки сдаться и онеметь, потому что вся жизнь зависит, на самом деле,
от того, кто из нас останется в этом теле.



Серафима Ананасова

не мельчи, кому ты нужен чтобы тебя лечить
чтобы пробовать тебя когда ты горчишь
чтобы тебя гладить когда кричишь
когда тухнешь как пламя свечи
не мельчи
просто вставай
допивай, ставь кружку иди в коридор
в спину тебе будут кричать вздор
тебе даже покажется что ты вор
что украл у них что-то или убил одного из них
главное не оборачивайся и будь тих
ступай осторожно, только на месте не стой
тебе скажут что ты обёртка, что ты пустой
что еще останешься у них на постой
что прибежишь мол, душу окровавленную теребя
но ни один из них не стоит тебя.
иди, главное не разменивайся - помнишь? - по мелочам
ох и пройдутся еще по твоим плечам
ну пускай идут, ты же сильный, их поддержи
им в итоге и так утонуть во лжи
а ты освещай себе путь спичкой, пей мало, не ускоряй шаг
чувствуешь - больно? это твоя измученная душа
злыми девочками, плохой работой, маленьким кошельком
поэтому не езжай на поезде а иди пешком
ты же любишь эти рассветы, когда солнце крошечное как фонарь
пусть все думают что ты неотёсанный и дикарь
а ты пока разрастайся вширь,
потом все они лопнут - пшик,
а у тебя четыреста километров души,
и ты пришел.
и стоишь, трогаешь лето, персик ешь
ну, бери гитару! и надевай клёш.
видишь - затянулась все-таки твоя брешь.
я ведь всегда верила,
что дойдешь.

@темы: стихи